(А.Толстой)

В детской, за сундуком, лежал медведюшка – его туда закинули, он и жил. В столе стояли оловянные солдаты с ружьями наперевес. В углу в ящике жили куклы, старый паровоз, пожарный с бочкой, дикая лошадь без головы, Собачка Резиновая — да Собачка, которая потерялась, — полон ящик. А под кроватью валялся старый нянькин башмак… и просил каши.

Когда нянька зажигала ночник на стене, говорила: «Ох, грехи», и валилась на сундук, — слетал тогда с карниза зазимовавший комар и трубил в трубу, которая у него приделана к носу: «На войну! На войну!». И тотчас выпрыгивали из стола солдаты, солдатский генерал на белом коне и две пушки. Из-за сундука лез медведюшка, расправлял четыре лапы. С ящика в углу соскакивала крышка, выезжал оттуда паровоз и на нем две куклы – Танька и Манька. Пожарный катил бочку, собачка резиновая нажимала живот и лаяла. Собачка, которая потерялась, нюхала пол и скребла задними лапами. Лошадь без головы ржала, что ничего не видит, и вместо головы у нее торчал чулок. А после всех вылезал из-под кровати нянькин башмак и клянчил: «Каши, ка-а-ши, ка-а-аши!». Но его никто не слушал, потому что все бежали к солдатам, которые, как самые храбрые, бросались вперед, к пузатому комоду.

А под комодом лежала страшная картинка. На картинке была нарисована Рожа с одними руками. Все смотрели под комод, куклы трусили, но под комодом никто не шевелился, и куклы сказали: «Только напрасно нас напугали. Мы пойдем чай пить».

И вдруг все заметили, что на картинке Рожи нет, а Рожа притаилась за ножкой комода. Куклы тотчас упали без чувств, и паровоз увез их под кровать. Лошадь встала на дыбы, потом на передние ноги, и из шеи у нее вывалился чулок. Собачки притворились, что ищут блох, а генерал отвернулся, так ему стало страшно, и скомандовал остаткам войска: «Штыки!»

Храбрые солдаты кинулись вперед, а Рожа выползла навстречу и сделала страшное лицо. Волосы у нее встали дыбом, красные глаза завертелись, рот пополз до ушей, и щелкнули в нем желтые зубы. Солдаты разом воткнули в Рожу 30 штыков, генерал сверху ударил саблей, а сзади хватили Рожу бомбами две пушки. В дыму ничего не стало видно. Когда же белое облако поднялось к потолку, на полу в одной куче лежали измятые и растерзанные солдаты, пушки и генерал, а Рожа бежала по комнате на руках, перекувыркивалась и скрипела зубами. Видя это, собачки упали кверху лапами, прося прощения. Лошадь брыкалась. Нянькин башмак стоял дурак дураком, разиня рот. Только пожарный с бочкой ничего не испугался – он был «Красный крест», и его не трогали.

– Ну, теперь мой черед, — сказал Медведь.

Сидел он позади всех на полу, а теперь вскочил, разинул рот, и на мягких лапах побежал за ожей. Рожа кинулась под кровать — и Медведь под кровать. Рожа за горшок — и Медведь за горшок. Рожа выкатилась на середину комнаты, присела, а когда медведь подбежал, подпрыгнула и отгрызла ему лапу. Завыл медведь, и улез за сундук. Осталась Рожа одна. На левую руку оперлась, правой погрозила и сказала:

– Ну, теперь я примусь и за ребятишек! Или уж с няньки начать?

И стала Рожа к няньке подкрадываться. Но, видит – свет на полу. Обернулась к окну, а в окне стоял круглый месяц, ясный, страшный, и, не смигнув, глядел на Рожу. И Рожа от страха стала пятиться, пятиться прямо на нянькин башмак. А башмак разевал рот все шире и шире, и когда Рожа допятилась, башмак чмокнул, и проглотил Рожу. Увидев это, пожарный с бочкой подкатился ко всем раненным и убитым, и стал поливать их водой. От пожарной воды ожили генерал и солдаты, и пушки, и собаки, и куклы. У медведя зажила лапа, дикая лошадь перестала брыкаться и опять проглотила чулок, а комар слетел с карниза и затрубил отбой. И все живо прыгнули по местам. А башмак тоже попросил водицы, но и это не помогло. Башмак потащился к комоду и сказал:

– Уж, больно ты, Рожа, невкусная.

Поднатужился, сплющился, выплюнул Рожу и шмыгнул под кровать. А Рожа насилу в картинку влезла. И больше из-под комода ни ногой. Только иногда, по ночам, когда мимо комода медведюшка пробегает или едут на паровозе на куклы, — ворочает глазами, пугает.