(Густав Сандгрен)

Жил когда-то молодой сапожник по имени Нильс. Строгал деревянные башмаки, а по вечерам весело играл на скрипке разудалые польки. Вообще лучшим скрипачом в деревне был старый Андерс с Водопада. Но его давно скрючило подагрой, так что уже и пальцы плохо слушались. Польки выходили у Андерса все хуже, и играть вечерами на танцах у мельника часто приходилось вместо него Нильсу. Нильс играл лихо, молодежь веселилась, плясала и хохотала, а Андерс слушал и качал головой.

— Ты никак не забудешь, что ты башмачник, — говорил Андерс, постукивая ногой по скамейке.- Выкинь из головы весь мир, так чтобы остались только ты и скрипка!

 - Интересно, — раздумывал Нильс, глядя на верхушки берез на другом берегу, — как это выкинуть? Вот я сапожничаю. Выстругиваю по колодке башмаки, а задумаюсь — и режу руки ножом, и отец ругает меня на чем свет стоит… А здесь что же, надо не помнить, а забыть?

— Выкинь из себя весь мир, — повторял Андерс с Водопада. — Забудь о нем и играй, и однажды мир вернется к тебе через песню, и скрипка твоя запоет. Ты толковый малый, выучился играть, не фальшивишь. Но отпусти, наконец, свою душу в музыку!

Оба берега реки заволокло туманом. Плыли в нем пойменные луга, медленно раскачивались ветви берез в маленькой роще. Перейдя реку вброд, Нильс подкрадывался к старому осиннику, где ждала его Гудрун. Она сидела на огромном пне, блестевшем, словно его отполировал лунный свет. Легкий ветерок пробегал по кронам, и в них шептались невидимые эльфы.

— Так когда же? — с грустной нежностью спрашивала Гудрун, глядя не в глаза Нильса, а вниз, на клубящуюся туманом реку.

— Никогда, — отвечал Нильс. — Никогда не войти башмачнику в усадьбу отца твоего. Он не примет меня, даже если я стану унижаться перед ним, а я не стану.

— Давай я уйду из дому, — предлагала Гудрун. — Кроме тебя, мне ничего не нужно.

Но Нильс качал головой, и камень лежал на душе его.

— Я даже не башмачник, — отзывался он, — я скрипач. Когда башмачник не любит башмаки, хромает вся деревня, а потом он сам остается без работы. А скрипка — разве скрипкой прокормишь семью!

— Посмотри, — говорила Гудрун, — вот две березы. Они просто деревья, а клонятся друг к другу. Они любят друг друга, как мы с тобой, и они счастливы.

— Погляди на зарубки на их коре, — отзывался Нильс, — дровосеки уже пометили их. Этой осенью они станут дровами, а зимой сгорят в наших печках.

И словно в ответ на слова Нильса, слабый гул прошел по окрестным лесам и качнул стволы в роще.

— Что это? — встревожено спросил Нильс.

— Это Хозяин Водопада взял свою скрипку, — ответила Гудрун. — Ты никогда не слышал Его песен? Послушай же, скрипач!

И Нильс прислушался. До него донеслись обрывки дикой мелодии, рыдания людей и дальний грохот катящихся через пороги валунов. Ревела ли вода, трещал ли лопающийся лед, или это чья-то скрипка разрывала его сердце?

Глядя на отрешенного Нильса, Гудрун с горечью произнесла:

— Ну и зачем мне жить!? Когда я была девочкой, бабушка как-то рассказала мне о Троллихе — спереди прекрасной, а сзади похожей на пень. У Троллихи нет забот, лес — ее дом, роса — ее пища, век леса — ее век. И прекраснее ее нет никого в мире. И я сказала бабушке: «Хочу быть Троллихой!» Бабушка очень испугалась, три раза перебросила через мою голову монетку и целый год на ночь клала мне под подушку иконку. А теперь я снова говорю: «Не хочу быть Гудрун! Хочу к тебе. Или уж… в омут!»

— Что ты говоришь, любимая! — в ужасе закричал Нильс и, крепко обняв девушку, прижал ее к своей груди.

Они долго стояли молча. На них наплывал холодный сгущающийся туман. В береговых ветвях злорадно перешептывались эльфы. Холодало.

— Ну, я пойду, — сказала Гудрун, освобождаясь от рук Нильса, и понуро побрела в сторону богатой отцовской усадьбы, к незапертому окну, через которое она так ловко выбиралась из дома.

Нильс постоял, глядя ей вслед, а в ушах у него нарастала прекрасная музыка. Он вздохнул, повернулся и начал спускаться к Водопаду. Музыка воды пенилась и трепетала, и Нильс шел на ее несказанные голоса. Он подошел к самому Водопаду, сел на сырой валун и загляделся на обрушивающийся поток. В воде мелькали тысячи стремительных существ, то свивающихся друг с другом, то в ужасе разлетающихся прочь. Они рыдали высокими голосами, они ревели и взвизгивали, и хаос звуков сплетался в могучую гармонию. Временами их тельца на мгновение сливались, и сквозь темную поверхность воды проступало худое лицо со струящимися седыми волосами и пылающими глазами.

И вот Хозяин Водопада выступил из воды — обнаженный, с искаженным лицом и непомерно длинными пальцами, в которых летал смычок над невесомою скрипкой. Он шагнул к Нильсу, стремительно вырастая. Лицо его стало словно выкованное из железа, а скрипка забилась у плеча, как пойманная рыбина или как волна, схваченная плотиной.

— Так вот как ты играешь, — прошептал Нильс. — Какая же страсть ведет тебя?

— Жажда покоя, — ответствовал Хозяин Водопада. — Я навеки прикован к мельничному колесу, я раб его. Разве не слышал ты, как я грызу зубами камень, ворочая тяжкие лопасти?

— Но зачем! — воскликнул Нильс. — Брось колесо и уплыви!

— Это мое колесо, — отозвался Хозяин Водопада. — Ведь ты же вертишь свое. И каждый в мире вертит — оттого и мир не рушится. Трудись, пока есть силы, а станет невмочь — играй!

Он вновь коснулся струн серебряным смычком, и струны запели, и Нильс понял, что он спит.

— О! — воскликнул юноша. — Если бы я мог играть также чудесно как ты, тяготы жизни стали бы для меня не столь бессмысленными. Научи меня играть, Великий Скрипач!

— Душа не дается даром, — молвил Хозяин Водопада. — Чем заплатишь за науку, башмачник?

— А чего ты хочешь?

— Твою возлюбленную.

— Бери, — прошептал Нильс. — Забери все, но дай мне музыку.

И музыка затопила Нильса. Слабо серела заря, гремел, как оркестр, Водопад, и в пене его извивались прозрачные обнаженные русалки. Трепетала чья-то грудь, мелькнула рука, бедро, ощерился тонкогубый зеленоватый рот. Торжественно разливалась над утренним лесом великая песня Водопада.

Нильс полегоньку пришел в себя. Он встал с валуна и, спотыкаясь, побрел в село. Но юноша шел не домой, а к своему учителю — Андерсу с Водопада. Он тосковал по скрипке.

Едва войдя в домишко старого скрипача, Нильс воскликнул:  — Послушай мою новую песню! — и сорвал со стены немудреную скрипку.

Андерс с Водопада слушал, покачивал головой и кивал самому себе.

Таким же бледным, с пылающими глазами вернулся однажды и он, проведя ночь у Водопада. Скрипка пела в руках у Нильса, и душа старика наполнялась светом и печалью.

— Вот ты и отдал мир песне, — вымолвил он, когда мелодия утихла. — Но что же из этого мира ты отдал взамен навсегда?

— Навсегда? — удивился Нильс. — Я задремал у реки, мне приснился Хозяин Водопада — он и сыграл мне этот вальс.

— А что же потребовал у тебя Он, кого лучше не называть по имени?

— Ты это всерьез? — вздрогнул Нильс. — Думаешь, это был не сон?- Сон, — ответил Андерс с Водопада. — Сон, но это всерьез.

— Но я же отдал Гудрун! — в ужасе вскрикнул Нильс.

— Я так и понял, — отозвался старик, — поэтому ты так и играешь. Я когда-то испугался, отдал самую малость — вот и получил почти что ничто. Я слишком любил жизнь, чтобы стать великим скрипачом. Никогда и ни в чем я так не раскаивался, как в этом.

— Гудрун, — пробормотал Нильс. — Мама моя умерла… Отец не любит меня… Не может же Хозяин Водопада отнять у меня еще и Гудрун!

— Отнять? — спросил старый скрипач. И, помолчав, задал еще один вопрос:

— Где ты был, Нильс? Тебя никто не видел два дня.

— Как два дня? — поразился юноша. — Мы вчера говорили с тобой, а ночью я встречался с Гудрун.

— Это было два дня назад, — сказал Андерс с Водопада. — А вчера Гудрун бросилась в омут у мельничного колеса. Ты отдал ту, кого отдал. Ваш уговор с Ним — выполнен.

Нильс долго молча глядел на Андерса, а потом, так ничего и не сказав, быстро вышел.

Он шел и шел, сперва по деревне, потом по лесу, потом уже в самой чаще. Вечерело. С запада налетела буря. Нильс лег на отсыревший мшаник и стал смотреть вверх, на раскачивающиеся кроны деревьев. В ветвях шелестели и жалобно шуршали легкие голоса эльфов: «Крути колесо, крути!»

Сгустились сумерки, и ночная живность начала объявляться в лесу. Пробрели сероухие тролли, тащившие огромные мешки мокрого белого мха, из которого сочилась на их косматые спины травяная сукровица.

— У-ух-у-ух, — гнусаво отдувались они в самое ухо Нильсу, — крути колесо, крути и ты! Мы вот весь век крутим, таскаем за десятерых, едим за семерых, день не поедим — отощаем, два не поедим — помрем…

Подошли другие, с маленькими, гноем сочащимися глазками. Они обнюхивали ноги Нильса, кряхтели и бормотали едва разборчиво:

— Гнилое, и тут гнилое… Ни свежатины не поесть, ни гнили… Судьба такая… А ветер подымет — и унесет… И там снова гнилое…

Мерцающие светлячки вились над кочками и шептали:

— Одни!.. Без папы, без мамы… Безо всех… А жить надо… Жить до Страшного суда…

Нильс спал и не спал, беспокойно ворочаясь во мху. Но вот открыл глаза и увидел, что уже светает. Тогда он встал и зашагал к Водопаду.

Река была темна и грозна, словно пиво, бродящее в чане. Водопад ревел, но в реве этом раздавался мерный стук вращающихся жерновов: день-то был будничный, и мельница работала. Подойдя ближе, Нильс увидел, что Хозяин сидит внутри огромного колеса и все вращает его, загребая воду осклизлыми зелеными лопастями. «Крути колесо, крути! — приговаривал Хозяин. — Жизнь — это жернов, мы его крутим, а он скрипит и проворачивается, скрипит и проворачивается, и перемалывает наши сердца!» Тогда Нильс отвернулся и кинулся прочь, не разбирая дороги.

Восходило солнце. Таяла и расползалась нежить. И вот Нильс, споткнувшись о корень, рухнул в заросли вереска и, наконец, уснул.

Когда Нильс проснулся, он услышал, будто впервые в жизни, как утренний ветерок треплет жесткие чубы сосен. Жемчужное облачко скользило над гордыми кронами корабельного леса, и Нильс смотрел на него, словно только что родился и впервые увидел мир. Им овладело волнение, глубокое и странное; сердце стало биться с перебоями. Он вдруг разом увидел целиком свою судьбу. Внутренность леса гудела под ветром как орган. Торжественная мелодия окатила юношу, и из сердца его потекла музыка. Осталось только сыграть ее, и Нильс пошел в деревню, к скрипке.

— Послушай, — сказал он, — возникнув в дверях домишки Андерса с Водопада. — Это -"Вальс березовых листьев". — И протянул руку к скрипке.

Мелодия полилась, Андерс заслушался, заморгав короткими рыжими ресницами, и в светлых глазах его выступили слезы. Какая музыка!.. Уметь сочинять такое самому!… Он впитывал в себя мелодию, как сухой песок воду.

— А теперь — «Лесная полька»! — засмеялся Нильс, и смычок затанцевал на струнах. — Дай мне коробку с едой, — крикнул он сквозь голос скрипки. — Я пойду в лес, слушать деревья!

— Возьми мою скрипку, — сказал Андерс. — Ее сделал старый мастер. Она подходит тебе больше, чем мне. А еду я сейчас соберу.

И Нильс ушел — с коробом из бересты на спине и со старой скрипкой в мешке. Он спал в заброшенных сторожках смолокуров и углежогов, он слушал лес и играл для леса. И они понимали друг друга — травы, деревья и человек.

Однажды Нильс сидел на дне старой угольной ямы и, пробуя, водил смычком по струнам. Потихоньку складывалась мелодия. Вдруг ему померещилось, словно что-то белое мелькнуло между древесными стволами. Вот исчезло, а вот опять — легкое белесое сияние.

"Лесовица, — подумал юноша. — Лесовица пришла потанцевать. — И он увереннее повел по струнам волосяным смычком. Скрипка запела, притягивая робкий танцующий призрак. Вот он уже за ближними кустами, вот проступает сквозь их ветви, сгущается, обретает человеческие черты. И тут Нильс узнал Гудрун. Словно порыв бури унес его мысли, но рука не дрогнула. Он играл и играл. Чтобы не спугнуть Гудрун, юноша сидел не двигаясь, а она, кружась, медленно приближалась. Но когда до ямы оставалось пять-шесть шагов, она неожиданно вздрогнула, сбилась с ритма и отступила в тень деревьев.

— Гудрун! Иди ко мне! — закричал Нильс.

— Не смею, — прошелестело в ответ, словно ветви, качнувшись, коснулись друг друга.

— Не бойся! — крикнул Нильс, вскакивая и отбрасывая скрипку прочь. — Иди ко мне, любимая!

— Не смею, — снова прошелестело из сгустившейся тени.

Нильс выпрыгнул из ямы и подбежал к деревьям, но там никого не было, и трава не была примята.

— Гудрун! — крикнул Нильс в глубину леса. Но даже эхо не отозвалось ему. Тогда юноша вернулся к яме, поднял скрипку, прижал ее к плечу, и струны зарыдали, и лес вокруг зарыдал, потому что только через музыку могла теперь говорить душа Нильса.

Прошло много лет. Нильс бродил по лесам и приносил из них в хутора и деревни свои крылатые песни. Когда он появлялся между домишками, его окружала детвора и собаки, а за ними спешили деревенские музыканты, чтобы перенять новые мелодии. Люди в этих краях слышали теперь голоса скал и моря, елей и вересковых пустошей так, как услышал их Нильс. Они зазывали его на свадьбы и крестины, по воскресеньям и на большие праздники, и скрипка Нильса целые вечера царила в их душах.

Как-то поздним вечером, возвращаясь с веселой свадьбы, измотанный и отчего-то загрустивший, Нильс, сам не зная как, оказался возле Водопада. Он остановился, загляделся на несущуюся воду, прижал скрипку к подбородку и заиграл. Он играл нежно и проникновенно, песня его слилась с шумом потока, и вот в голос его скрипки влился другой голос — такой же чистый. Хозяин Водопада вышел из воды, они стояли друг напротив друга, и скрипки их пели об одном. Мелодия пронизала ночь, сплелась с ветвями и облаками, забурлила речною пеной. Хозяин повернулся лицом к реке и, не прекращая играть, медленно пошел вперед. Вслед за ним неслышными шагами двинулся Нильс. Вот они по колени в воде, вот по пояс, вот уже и по грудь. А мелодия разрастается, касается звезд и вновь падает вниз, на пустынную реку, где уже давно нет никого, и лишь скрипка плывет куда-то по черной воде.